Публикуем окончание творческой работы «О чем молчал старый шкаф» Юлии Мельниковой, ученицы Багаевской школы №2
«Здравствуй, мама. Пишет тебе твой сын Тимофей. У меня все хорошо. 25 июня наш полк был эвакуирован в Курск. Весь летный состав переправлен без потерь. Теперь учиться придется еще быстрее. Мы осваиваем новые машины МиГ-3. Пока только на земле. Летают на них только «старики».
Как там наши? Где отец? Братья?
На всем белом свете я люблю только это небо, наш дом и ваши родные лица. Передавай всем привет. Прошу тебя, только не плачь. Я обязательно вернусь.
Некоторое время писать не буду. Нас переводят в другое место. Напишу при первой возможности.
Ваш Тимофей»
Я читала это письмо и мысленно просила: «Только вернись, только вернись!»
Рука потянулась за следующим листком. Это был не треугольник, а конверт. Печатный текст на официальном бланке.
«Извещение №…
Сообщаем, что ваш сын, младший лейтенант, Бакаев Тимофей Трофимович, 04.02.1922 г.р., призванный 28.05.1941 г. Каменским РВК Каменского района Ростовской области вылетел на истребителе Як-7 на боевое задание на Западном фронте, с которого не вернулся. Числится пропавшим без вести с 13 октября 1943 года. Настоящее извещение является документом для возбуждения ходатайства о пенсии.
Военный комиссариат…»
Я несколько раз прочитала письмо. Пропал без вести. Три слова, которые перечеркнули все надежды на возвращение. Наверное, его родители держали в руках эту бумагу, а сами думали: «Вдруг ошибка? Чего только в жизни не бывает. Может, жив, только ранен, в госпитале без памяти лежит.»
На дне шкатулки был еще один почтовый треугольник. Я дрожащими руками взяла его, читать почему-то боялась. Но не читать уже не могла, не имела права.
Письмо было написано рукой Тимофея. Неужели и вправду остался жив?
«13 августа 1943 года. От сына вашего Тимофея.
Дорогие папаша и мамаша, передаю вам горячий привет. Желаю вам хорошего состояния здоровья. О себе могу сказать, что здоров в целом. Меня интересует, как вы там.
Раньше я получал от вас письма целыми пачками, а сейчас больше полгода от вас ни звука. Скидка может быть только на разгар уборочной, но таким деятелям, как мой братишка Василий, это непростительно. Пусть напишет хоть пару слов. А, между прочим, я уже третий год как его не видел, даже не представляю, каким он теперь стал.
Как вы там? Живы ли? Для меня сейчас главное узнать, что с вами все хорошо. Жду с нетерпением вестей от вас.
Как поживают сестрицы, все ли здоровы. Я слыхал, что в наших краях жилось в эти годы несладко. Вот вернусь, мы обязательно наедимся всего досыта. Я очень скучаю по нашим кругликам. Они мне даже снятся.
Когда вернусь, напеките их много. С картошкой и с яичком, с капустой и мясом. И обязательно сладких побольше. Пусть все наедятся и забудут про горюшко своё. Помните, такую песню пели вы с тетей Клавой.
С низким поклоном сын ваш Тимофей».
Я посмотрела на дату. Видно, затеряла где-то письмо полевая почта, и оно пришло после похоронки.
Снова и снова я водила глазами по строчкам. «Вернусь, вернусь, вернусь», — звучало в моей голове. Ему было только двадцать лет! Как же он хотел вернуться! Думал о родителях, беспокоился о сестрах, ругал брата. Мечтал о кругликах – «фирменных» пирогах нашей семьи. И очень хотел ЖИТЬ.
Я аккуратно сложила письмо. Внутри меня поселилась боль. Впервые узнала о войне я не из фильма, не из учебника по истории. Война смотрела на меня со страниц пожелтевшей бумаги, она говорила со мной языком казенной похоронки. Мне стало не по себе.
Но вдруг откуда-то из глубины моего сознания стал пробиваться тихий голос. Он будто что-то хотел мне сказать, чтобы я обязательно это услышала. Это был уже не тихий, а громкий шепот. Я вслушивалась снова и снова. Наконец я разобрала слова: «Пусть все забудут про горюшко своё… Я вернусь… Вернусь…»
Внезапно заиграло молчавшее до этого радио. От неожиданности я вздрогнула. Зазвучала незнакомая песня:
Мы стали небом, стали облаками,
И видя сверху наш двадцатый век,
К вам тихо прикасаемся руками,
И думаете вы, что это снег.
Мы дышим, согревая птичьи гнезда,
Баюкаем детей в полночный час,
Вам кажется, что с неба смотрят звезды,
А это мы с небес глядим на вас.
Раньше я никогда не слышала этих слов. Мне казалось, будто кошка лапой сжимает моё сердце, вонзая в него свои коготки. Казалось, что неведомый мне до сегодняшнего дня Тимофей Бакаев разговаривает со мной, объясняя что-то, понятное только ему.
Я медленно сложила все листочки, перевязала той же самой лентой и спрятала в шкатулку. На дне коробки увидела маленькую фотографию. С черно-белого снимка смотрел на меня молодой, коротко подстриженный солдат. Я почему-то сразу поняла, кто это.
А из приемника доносилось:
Мы вовсе не тени безмолвные,
Мы ветер и крик журавлей,
Погибшие в небе за Родину
Становятся небом над ней.
Раньше мне казалось, что самое ценное люди держат в банковских ячейках или сейфах с кодовыми замками. А сегодня узнала, что самое ценное хранится на самых дальних полках старых шкафов. Оно лежит в коробках или шкатулках, перевязанных лентами. Оно не блестит, не звенит. Оно прячется в полустертых строчках, написанных простым карандашом на пожелтевших от времени листках бумаги. Оно не кричит о себе, оно шепчет. И если ты научишься слушать, оно расскажет тебе о самых важных в жизни вещах. О любви и мужестве, о долге и заботе. О том, как важно быть настоящим человеком.
Я теперь по-другому смотрю на звезды, на падающий снег и не боюсь летать на самолете. Я знаю, тот, кто погиб в небе за Родину, теперь охраняет всю нашу семью там. А мы будем помнить о нем здесь. Станем хранителями памяти не только о нем, но и обо всех погибших.
Фото предоставлено БСОШ №2
